Кори-ака перехватил мой взгляд и знаком велел оказать старику медицинскую помощь. Что ему прописать? Излечение чесотки продолжается месяцами, иногда даже годами. Я выписал бедняге мазь Вилькинсона. К счастью профессиональный язык врачей и аптекарей одинаков во всех странах.

Три красные такси американских марок выстроились во дворе. Не успел я подумать, не для нас ли они вызваны, как мои спутники бойко начали грузиться. Каждое такси берет семь пассажиров. Один сидит рядом с водителем, трое на среднем сидении и трое на заднем, спиной к движению.

Исрафил не сел в одну машину со мной. Все еще сторонится меня. Вот ведь каким путаным лабиринтом оказывается душа человека… Ладно, не помрем. В один прекрасный день узнаем, что все это значит.

Шофер нашего такси, молодой араб в накинутом на голову белом шелковом платке, стянутом черным расшитым золотыми нитками ремешком, бродил вокруг автомобиля в ожидании приказа трогаться, время от времени свысока поглядывая в нашу сторону. Он напомнил мне мясников старого времени, которые, купив на базаре целое стадо овец и отведя их затем в сторонку, с удовлетворением и гордостью обхаживали вокруг свое богатство.

Странное отношение к гостям. Насмешливой улыбкой я дал ему понять, что я о нем думаю. Кажется, он понял и, подойдя к машине важной, словно у гуся, походкой, открыл заднюю, наполовину застекленную дверцу, и сказал:

― Внимание.

Он нажал какую-то кнопку. Стекло опустилось. Нажал другую, стекло поднялось вверх. Парень надменно подмигнул мне, словно говоря: «Видал, как у нас!» Его глаза лучились гордостью. Подумаешь, фыркнул я про себя, нашел чем гордиться! Машина-то из чужой страны! У нас тоже есть кнопки, да такие, что и не снились твоим дядям.

― Сайяра

Он утвердительно кивнул.

― В советской стране миллион миллионов машин, ― продолжал я и показал рукой в сторону, откуда восходит солнце, ― в стране суфиитий ― миллион миллионов сайяра, тайяра