Паломники, повторяя аяты, исступленно кружатся, словно лошади в маслобойке, вокруг дома божия. Люди на носилках, покачиваясь в толчее пеших богомольцев, каждый соответственно своим силам выполняют правила тавафа.

Толпа правоверных перед золоченой дверью Каабы становится еще гуще. Стоящие сзади силой выталкивают из очереди тех, у кого поменьше сил. Вытесняемые из очереди люди, боясь, что все их старания пропадут даром, хватают за руки, за ноги, за ихрамы, за бороды и даже за уши соседей, а те отпихиваются, чтобы неудачники не увлекли их за собой.

У позолоченных врат в дом Аллаха стоят два солдата и преподают паломникам уроки кротости: в руках у них по тугому увесистому жгуту и, стоя наверху, на пороге, они лупцуют по головам и плечам тех, кто хочет хоть на несколько мгновений задержаться у священного места. Хотя жгуты эти скручены из хлопчатобумажной ткани, но по свисту и звуку удара по обнаженным головам и плечам можно легко представить, как соблюдается солдатами одно из первых правил хаджжа ― братство мусульман.

― Сколько кругов мы обошли? ― спрашивает Исрафил, который с самого начала тавафа вцепился в подол моего ихрама.

― Пока три.

Остальные три стены Каабы, хоть и не так тесно, но тоже осаждены паломниками. Первый ряд правоверных, сидя на корточках у основания стены, гладит и лобызает полированный до блеска мрамор. Люди из второго ряда тянутся через них к стене, выгнув дугой спины, протягивают вперед головы, орошая сухие от зноя стены слезами и слюнями.

― Азия… Азия… ― невольно вырывается у меня. ― Когда-то ты была колыбелью общечеловеческой культуры. Разве первый букварь, карандаш и бумага, первые строки стихов и первые архитектурные чертежи не были результатом парения мысли твоих сыновей? Разве первый скальпель хирурга, первая книга о науке здоровья не были плодом разума твоих детей? Почему ты поддалась злым чарам и колдовству? Кому нужен тот тяжелый сон, в котором ты пребывала долгие века?