Наконец, простившись с берегами твердой земли, надлежало пуститься в открытое море. Мне предстояло плавание на Российско-Американском судне к острову Ситхе, с заходом в Петропавловска порт. Признаюсь, я не без страха вступил на бриг, который видел внутри еще в первый раз. В грозном величии расстилалось передо мною Охотское море, — и я с грустью смотрел на эту обширную, влажную могилу, от которой одна слабая доска будут отделять меня. — Настал день отилытия; выкатили якорь; отдали паруса, сделали семивыстрельный салют крепости, и мы поплыли по огромным зыбким хребтам пенящихся волн. День был ясный. Дул попутный ветер. С каждым часом мы удалялись от земли на 5 миль, и к вечеру уже чуть были видны высокие берега Морекана, которые издали казались как- будто густым облаком, потом совершенно исчезли на горизонте.

Взошла луна; ветер затих и едва едва надувал паруса: море было светло, спокойно, тихо; в серебристых волнах играл кит: то с шумом он проносился по ним, выпуская высокий фонтан, то как-будто с леностью нырял, выказывал свой гигантский хвост, и надолго уходил в глубину морскую. Но эта картина природы магическим очарованием своим не привлекала моих взоров; меня мучила тошнота, которая бывает почти у всех, кто в первый только раз пускается в море; особливо усиливается она, когда напоминают притом про ром, масло и сахар.