— Хрясь! — нож в картошку. Белеет Кастет — и на пол. Молчит обалдевший Рыжий. Тишина. Тишина. Это вам за Женечку. За Женечку. А так что ж, все как всегда. И на зарядке голосок к небу:
— Всем, всем на большой планете людям войны не нужны…
Еще и на линейке спел. Зал был полон, переполнен, и сцена с обшарпанным полом, и Кастет во втором ряду, шестой слева. Рубашечка белая, ворот распахнут и видно, как острый кадык торчит. Вот в этот-то кадык — хрясь! — чтоб кровью умылся… А пока чисто и звонко:
— Школьные годы чудесные!
Лето за окнами раннее, юное, в запахе клейких тополиных листочков и сирени. Вон как раздухарились густые ее заросли, усыпанные сиреневым облаком цветов, и запах волной, тягучий, жаркий. Лето! Брига упрямо сжимает губы в белую полоску. Летят деньки, как в горячке.
Женька не замечал их бега — и не слышал ничего, и не видел, ждал только случая, чтоб все, все видели. Он не Женечка, он — Брига!
Алена смотрела горько, но он проходил мимо. Ни к чему ей было знать.
Однажды ночью пошел дождь. Брига лежал и слушал.
— Хватит ждать! Хватит ждать! Хватит ждать! — стучали капли.
Окно бы открыть, чтобы холодные капли — в лицо, а потом по шее, по груди. И футболка насквозь.
Женька вспомнил песню, что спьяну пел Михеич:
И тихо засмеялся: ночка темная — вот она, а что нож не финский — ерунда. Брига сунул руку под подушку, нащупал рукоятку — гладкая, ровная.
— Пора-пора-пора! — выстукивал дождь.
Ночка темная, финский нож. Ночка темная…
— Пора! — прошептал себе Женька.
Пол холодил босые пятки. В коридоре никого не было. Желтый свет ламп, тусклых, болезненно чахлых; тень рядом считала шаги, длинная, рослая, не то что сам Брига. Сорок шагов до спальни старших. Койка Кастета третья справа от входа. Только б дверь не скрипнула… Или скрипнула? Третья койка. Третья койка. Дождь все идет.