Но сейчас мальчишка просто вытянулся у самого берега и ушел в слух. Мелодию почти не забивали бесконечно-привычные звуки. Она развернулась над деревней светлой, грустной пеленой. Женька сложил руки под подбородком и совершенно затих, досадуя даже на сонный плеск волн. Где-то под сердцем щемило сладко и чуть болезненно.

— Одинокая бродит гармонь… — само собой подхватила Алена мотив.

Брига поморщился: голос был лишним, чужим. Ему вдруг ужасно захотелось, чтоб гармонь развернулась и заполнила собой и берег, и широкую ленту реки, и весь мир.

Но гармонист смолк. Женька вздохнул и хотел уже было вскочить, как невидимые пальцы вновь побежали по клавишам. Музыка взметнулась живо, лихо, отчаянно, так отчаянно, что даже здесь, где она была еле уловима, хотелось подхватить разухабистый мотив. И Алена невольно повела ритм, отстукивая его носками босоножек. Брига улыбнулся:

— Класс, да?

— Ага! Это вроде «Сибирская подгорная». Я точно не скажу.

— И не говори, — согласился Брига. — Все равно класс!

Теперь улыбнулась Алена.

Мальчик слышал только незамысловатую мелодию плясовой — ему хотелось встать и пройти колесом или вдруг взбить речной песок босыми пятками. Или… Ай! Черт! Он перевернулся на спину и раскинул руки:

— Класс!

— В краю магнолий плещет море! — резануло с яра.

Пестрая компания поселковой молодежи привычно устраивалась на ежевечерние посиделки. Кассетник ревел хрипловато, ухая на басах. Карамельный мотивчик лупил децибелами, смывая хрупкий голос гармони, гоня его прочь.

— Козлы! — взорвался Брига.

Он попытался различить легкую мелодию сквозь это уханье, но не услышал.

— Ален, а кто это так? На гармошке, — Женька растянул воображаемые мехи.

— Мама скажет. Я тут уже и половины не знаю. А уезжала в институт — на гармони никто не играл.