Але около шестидесяти (я вычислил: родилась, по ее словам, спустя три месяца после гибели отца в первые же дни войны). В Америку Аля приехала с четырнадцатилетним сыном, оставив в Москве мужа, довольно известного и преуспевающего архитектора. Большинство эмигрантов из постсоветских стран объясняют, что "пошли на это из-за детей": знаем, дескать, нам будет плохо, зато детям хорошо. Аля не скрывает, что приехала из-за себя.

Вполне сносно выучила английский, но оказалось, что надо было учить американский английский. Переучивалась с помощью студента русского отделения Гарвардского университета. Теперь у нее хороший американский, что позволяет самой заключать контракты и работать не только у русских, но и у американцев. Это денежнее и спокойнее. Аля признается, что в общем-то заранее знала: Шемякиной или Неизвестной ей здесь не стать, картинами не прокормиться. Жила на пособие беженца в бесплатной квартире, как и сейчас живут сотни тысяч эмигрантов. Однако ее такое прозябание не устраивало. Пошла на муниципальные курсы рабочих для лэндскейпинга, увидев объявление в газете.

Аля хорошо чувствует себя в Америке, хотя далеко не все ей здесь по душе. Но она решительно пресекает мои критические высказывания об этой стране: "Ты пока лишь наблюдатель, а не житель. Не спеши судить".

Из Москвы

Вписываю в толстенный блокнот письма Э. Наступит время - дорога в Россию будет не по силам. Перечту, вспоминая...

Получила второе письмо, океан они преодолевают долго. Такие перерывы не идут общению на пользу или прекращают его совершенно. И много лет дружившим потребуются терпение и любовь друг к другу.

Как постепенно ты удалялся... Сначала вместе с любимой мною Латвией. Не понимаю, отчего латышам так хотелось прижаться, прильнуть к Западу старому, уставшему на земельных ухоженных клочках? Когда я смотрю на западноевропейскую карту, мне представляется камзол-реликвия в заплатах дорогих, но стертых материй, пропитанный душным запахом прекрасных, но застоявшихся духов.