– Ваше благородие, господин прапорщик! - умоляюще говорил Чабан, держась за колесо, как бы желая удержать двуколку. - Как же вы поедете без меня? Кто вам по дороге поможет? А я в случае чего и постирать могу и сготовлю поисты.

– Ладно, - сказал Петя решительно. - Зовите сюда начальника госпиталя.

– Не могу. Не имею права. Не положено, - сказал начальник госпиталя, приведенный Чабаном. - А впрочем, делайте, как хотите! - прибавил он и вдруг раздраженно закричал: - Пускай хоть вся армия уезжает! Тем скорее кончится вся эта революционная петрушка. Вы! Как там ваша фамилия? - спросил он вестового, подчеркивая слово "вы".

– Чабан, ваше высокоблагородие!

Начальник госпиталя поморщился так, словно поел мыла.

– Можете сопровождать своего прапорщика, но только без аттестата. Аттестат пусть вам выдаст в тылу воинский начальник, если, конечно, он вас не арестует за дезертирство.

– Я отвечаю, - сказал Петя покраснев.

– Ну так и отправляйтесь, - сказал начальник госпиталя, - я умываю руки. Идите вы все к черту!

И громко плюнул.

Двуколка тронулась и въехала в лес, подпрыгивая по корням.

Это был лиственный прохладный лес с бархатисто-серыми стволами и неподвижной листвой, как бы очарованно застывшей в однотонно-зеленом воздухе.

Из заросших лесных расселин тянуло приятной сыростью.

Иногда жаркие лучи солнца пробивались сквозь буковую листву и скользили по лицу прапорщика, заставляя его жмуриться.

Здесь было так тихо и мирно, что даже сравнительно недалекий грохот боя уже не казался таким грозным, и Петя испытывал упоительное чувство безопасности.

Иногда двуколка пересекала поляны, поросшие перезревшей травой. Тогда вокруг слышался сухой треск кузнечиков. Он вызывал в Петином воображении картину степной ночи, когда на громадном пространстве как бы рассыпаны мириады крошечных косцов, дружно продолжающих какую-то свою косовицу, начатую еще днем.