Давно не слышал Петя вокруг себя этих мирных, убаюкивающих звуков.

– Слышь, Чабан, - не открывая глаз, спросил он. - Что это такое?

Чабан не понял, о чем его спрашивают. Ему даже показалось, что его офицер бредит. Он с испугом посмотрел на Петю.

– Чего изволите? - спросил он жалостливым, бабьим голосом.

– Я говорю, это что, сверчки, что ли? - повторил Петя. - Или, может быть, у меня шумит в ушах?

– Так точно, - еще более жалобно ответил Чабан. - Це у вас в ушах шумит.

Петя прислушался.

– Да нет же, это не в ушах. Неужели ты ничего не слышишь?

Чабан с недоумением посмотрел на своего офицера и стал прислушиваться.

– Ну? Ничего не слышишь? - спросил Петя с тревогой.

– Слышу, - ответил Чабан.

– Что же ты слышишь?

– Слышу цвиркунов. А никаких сверчков не слышу.

– Ну, так цвиркуны - это и есть то же самое, что по-русски сверчки! - Петя сказал с облегчением, потому что и сам было испугался, не начинаются ли у него галлюцинации слуха.

Несколько раз Петя засыпал и просыпался от толчков двуколки.

К вечеру его привезли на какой-то эвакопункт и положили на нары в офицерском бараке, который, в сущности, ничем не отличался от солдатского и был переполнен ранеными, свезенными сюда со всей армии.

Петя лежал в духоте, вплюснутый между двумя ранеными офицерами, из которых один все время вздрагивал и стонал, а другой лежал неподвижно, высунув сапоги из-под коротко обрезанной пехотной шинели. Он не дышал, и Пете все время казалось, что он уже умер.

В бараке было темно и душно. Горела только одна маленькая керосиновая лампочка с черным от копоти стеклом.