Этот огромный массив, который закрывает от нас половину горизонта, сейчас совершенно иной. Сказочные хрустальные пики лишь на мгновение показываются из-за тяжелой пелены туч где-то на невероятной высоте и тут же исчезают, как фата-моргана. Зато предгорья Анд так близки, что подавляют своими громадами мертвой тверди. На желто-бурых склонах нет ни травинки, ни кустика. Только чудовищный массив голых скал, песка и камня все ближе подвигается к дороге, пока угрожающе не нависает над ней. И, как бы удовлетворясь первым произведенным впечатлением, начинает понемногу отступать, но так, чтобы уже больше не теряться из виду.

Местность по другую сторону от дороги оживляется рядами виноградников; среди них то там, то здесь мелькают одинокие жилища — ранчо, сколоченные из досок и покрытые гофрированным железом. А в них люди, осужденные на вечную борьбу за каплю воды. Худые, изможденные люди, на пергаментных лицах которых борьба с пустыней оставила неизгладимые следы.

— Si, senor, — скажут они горестно, если остановиться около их поля, — вот уже пять лет, как здесь не выпало ни капли. Мы забыли, что такое дождь. Каждую каплю воды нам приходится доставлять на поля по оросительным каналам.

Но пустыня — это еще не самый страшный враг этих людей, которые привыкли к повседневной изнурительной борьбе с природой. Весь край живет в вечном страхе перед куда более страшной опасностью, коварной и неожиданной, как сама смерть. Ей можно взглянуть прямо в глаза, как только вступишь на улицы Сан-Хуана.

15 января 1944 года

Вторая половина дня.

Солнце, вчера так расточительно разбрасывавшее пригоршни сверкающих рубинов по ледяным башням Кордильер над Мендосой, сегодня прочесывает утомленными лучами наносы пыли, которая здесь, на окраине Сан-Хуана, клубами поднимается за каждой машиной. Тучи размельченной глины от необожженного кирпича медленно оседают на улицы, на развалины и пепелища, на пустые глазницы окон, на лица людей.