И вот ведь чудо, когда они вошли в избу, все в ней блистало чистотой, стол был накрыт, и на большом блюде попыхивали румяными боками заказанные дедушкой пироги с сушеной черникой и с черемухой.
Дедушка! — Даша вздохнула. — Дедушка научи меня чудесам.
— Какой из меня учитель, — развел руками дедушка. — Переселяйся ко мне на лето. Сама всему научишься. Сегодня переночуй дома, а завтра утром собери рюкзак и перебирайся ко мне хоть до первого сентября.
БЕЛЫЙ КОНЬ
В полночь сел Никудин Ниоткудович под сорочьей сосной. В свистульку глиняную — в коняшку полосатую свистнул, в ладоши хлопнул, посошком о землю пристукнул. И — никого!
— Стыдно? — спросил Никудин Ниоткудович. — И на том спасибо, что не всю дурь свою перед Дашей выказали. Вот уеду к сыновьям в город — и оставайтесь себе не здоровье. Вместо меня пришлют какого-нибудь… с магнитофоном. Не то что птицы — лягушки сами себя не услышат. На меня разобиделись — меня и пугайте. Даша вас за друзей почитает, за хранителей Златоборья.
Хоть никто на горькие слова не отзывался, Никудин Ниоткудович знал — слушают. Еще как слушают!
— Беда ведь, право! — сокрушался лесник. — Одно, может, Златоборье и не тронуто на всем белом свете. Про нас забыли, потому что Проклятое место близко. На мою жизнь хватило счастья — в Златоборье, в Старорусском лесничестве службу служить. О Даше забота. Ей хочу передать Златоборье. Умников боюсь. Один болота осушает, другой сажает лес в степи, а лес обращает в степь. Тому реки не туда текут. Этому море подавай под окошком…
Замолчал Никудин Ниоткудович. С воды холодом потянуло. И вдруг — щелк, щелк! Соловей! Луна взошла. Поднялся Никудин Ниоткудович с корней Сорочьей сосны и пошел в Златоборье, за песней соловьиной. Во дворец свой никем не строенный, не писанный. Привела песня Никудина Ниоткудовича на болото. И смолкла.