— Сразу бы так! Кого на себя берешь?

— Рыжую, она смешнее.

Окатов сложил камни, осколки битых кирпичей — аккуратной горкой. Его охватывала злоба. С ним бывало такое в школьной возне, в шутливых драках. Тогда он бился сильно, беспощадно. Сейчас было ему и жутко, и стыдно, и хотелось кричать: «А все же я это сделаю!» Но кричать не стоило. И нужно поспешить, того и гляди, сторож вернется на стройку.

— Темп!

Они взяли по камню и швырнули, Окатов в Белого пса, Румпель в Стрелку.

Кидали близко, промахнуться невозможно.

Металась Стрелка, то и дело взревывал старик пес. Окатов видел: перед ним вертелось белое, оно расплывалось в глазах, его хотелось бить-бить-бить… Убить и — посмотреть.

Румпель кидал в Стрелку — камнем в бок, камнем в лапу, в заднюю, в переднюю. С забора им кричали пацаны:

— Эй! Что делаете! Мы скажем!

Вдруг Стрелка рванулась. Сильно! Надкушенная веревка лопнула, и собака бросилась на Окатова так неожиданно, что тот упал. Она рванула его зубами и унеслась к забору, в щель.

— Ты мне заплатишь за это, псина, — оказал Окатов, поднимаясь. Он вытер платком укушенную руку и пошел за кирпичными половинками.

— Да брось ты, — просил его Румпель.

— В тебя?

Окатов скалился, будто смеялся. Вот только глаза его были тоскливы. «Черт с ним, с психом, — думал Румпель. — Кончим дело, и сбегу, и дружить перестану!»

Половинками кирпичей они стали добивать Белого пса. Вдруг Румпель вскрикнул и схватился за голову. Окатов повернулся — на них шли с камнями в руках мальчишки, человек десять. Одолели-таки забор.

Они были хитрые: шли россыпью и кидались издалека, с ловкостью окраинных мальчишек. Первый их залп попал в цель и второй, третий…

Окатов орал на них, Румпель отступал к воротам с достоинством почти взрослого человека. Пока убирали доску и открывали ворота, в них летели и летели камни.