Но зима смазала все, и серьезных улик мы пока что не нашли».

Я напомнил ему о двуротом. Лобов сказал:

— Терпи! Мы с тобой охотники, мы сможем долго ждать. Ну, кто-нибудь болтанет, что-нибудь новое выплывет. Жди!

Я жду.

Жду! И жизнь моя вкусом как та желтая рябина, за которой грозно и страшно поднялась крыша лесной сторожки.

Я помню, все помню.

Вот Старик говорит мне глухим голосом, что мы идем в новую жизнь (и был прав).

Лениво скачет заяц; вот мой Старик гладит длинные его уши.

— Трусь, — говорит он зайцу. — Трусь, живи, не трусь.

И заяц вздрагивает шкурой.

Я слышу: отец велит мне оставлять после себя сделанное добро, беречь маму, обливаться холодной водой, работать, учиться.

Я вижу: сыплется первый снег, обтягивает осенние деревья серебряной сетью. И плавает в моих глазах погашенная кем-то отцовская улыбка, покойная, ясная.

Я все сделаю, отец, все — и добро тоже. Но сначала я должен узнать — кто?…

Браконьеры 

Остров

1

Дул жаркий ветер.

Обдуваемый этим ветром, лежал остров — за узкой протокой. Светло-песчаный, он порос тальником, гостеприимный — приютил множество насекомых.

Они кипели в косом свете солнца. Вечернего…

Владимир Петрович смотрел на остров. Он казался ему только что сделанным, еще горячим, словно пирог, пускающим золотые пары.

Владимиру Петровичу захотелось перейти протоку, отрезать ломоть острова и съесть его.

2

Протока… Воды было по колено. Прохлада вечера уже сидела в твердопесчаном дне. Владимир Петрович приятно озяб и поддернул трусы.

Гм, живот…

— Жиреешь, старик, жиреешь, — укорил он себя и побрел к острову. Вода не пускала его. Она упиралась, хлюпала. По закатной ее пленке плыли зеленые крестики водорослей. Всплескивались и пускали круги чебаки.