Егору Ивановичу не стукнуло ещё и двадцати, а он уже водил по горам экспедиции геологов и натуралистов. А потом попал на службу в заповедник. И остался на этой небезопасной службе на долгие-долгие годы.

Одинокие блуждания по горам сделали его неразговорчивым. Чего-чего, а длинную речь он сказать, честно говоря, никак не мог. Даже в семье, со своей женой Еленой Кузьминичной если и перебросится десятком-другим слов за целый день, то считай, что разговорился. А с сыном Сашей, которому минуло семнадцать, обмен впечатлениями происходил обычно в порядке одностороннем: отец слушал, сын рассказывал. И если при этом Саша горячился, смеялся, досадовал или даже выходил из себя, Егор Иванович только поддакивал, кивал головой или вздыхал и хмурил брови, посматривая куда-то в сторону. Но и такие немногочисленные проявления эмоций сын научился разгадывать и довольно скоро знал, что именно отец одобряет, кивая или коротко улыбаясь, и что отвергает своими шумными вздохами. Понемногу у них сложилась своя манера разговаривать, они прекрасно понимали друг друга с полуслова, с одного взгляда. А часто взгляд был красноречивее слова.

Виделись они редко, может, потому их и тянуло друг к другу. Особенно Сашу.

Пожалуй, только одно важное решение Молчанова-старшего так и осталось до поры до времени неразгаданным ни сыном, ни женой: почему вдруг Егор Иванович после седьмого класса определил Сашу не в ближайшую среднюю школу в предгорной станице, а в Желтополянскую, которая находилась по ту сторону перевала.

— Лучше так-то, мать, — ответил он на женины вопросы и потом долго и терпеливо выслушивал её бесконечные доводы и упрёки, реагируя на них то взмахом руки, то вздохом или коротким «будет, будет тебе…», то просто уходил, избегая разговора.

Он не отступился от своего решения, хотя во многом согласился с женой. На самом деле, Жёлтая Поляна очень далеко, прямая дорога есть только в летнее время через перевал, а кружная по приморскому шоссе — это добрых пятьсот вёрст.