У Хобика к июлю вырастали великолепные рога. Год назад Молчанов ухитрился измерить их. Между дальними отростками, по шести на каждом роге, было чуть более ста десяти сантиметров. Ни единого изъяна в толщине, шоколадно-кофейной окраске их! Абсолютная симметрия обеих сторон.
Таким он безбоязненно и просто стоял сейчас рядом с Молчановым.
— Какой же ты красавец, Хобик! — вслух произнёс Саша, рассматривая оленя, который съел хлеб и ожидал нового куска. — Мне уже неловко как-то называть тебя этим уменьшительным именем: Хобик. Право, неловко. А что, если мы станем звать тебя… ну, скажем, Хоба. Звучит для тебя по-старому, не правда ли? А произносится хорошо, звонко.
Он протянул руку. Олень позволил этой руке, пахнущей хлебом и детством, погладить себя. Не переставая гладить шею оленя, Молчанов медленно поднялся, другой рукой протянул хлеб и, осмелев, хотел рулеткой обмерить туловище. Хоба блеснул глазом и отступил. Саша сделал шаг за ним.
Архыз сидел в двух метрах и, поворачивая морду вправо, влево, рассматривал друга детства с не меньшим любопытством, чем его хозяин.
Минута доверчивого молчания. И вдруг Хоба в порыве благодарных чувств потянулся и доверчиво положил свою венценосную голову на плечо Саши. Положил и протяжно, глубоко вздохнул, словно поделился какой-то тайной печалью.