... Она смутно понимала, зачем вновь пришла сюда, на взлобок.

Деревня спала крепким предутренним сном. Погас свет в избе на отшибе, не рвали тишину ритмичные джазовые аккорды. Дым из труб стал тоньше, прозрачнее, он исходил лишь от раскаленных углей. Даже собаки не брехали.

Рысь спустилась к реке, крадучись (она боялась открытого места) перешла на тот берег. Приблизилась к елке, вошла в шатер из хвойных веток.

Щенок лежал не шевелясь, не поскуливая — казалось, без признаков жизни. Самка обнюхала щенка и вдруг принялась жадно облизывать его, согревать беспомощное существо теплом языка и дыхания. Она почуяла едва теплившуюся жизнь, иначе бы не делала этого. Беспрестанно переворачивала лапой и лизала, лизала без устали, в страстной исступленности. От него явственней пахнуло молоком. Тогда она легла, мордой затолкала щенка к теплым сосцам, закрыла сверху складками живота. Лежала, ждала. И устойчивое тепло медленно, очень медленно возвратило щенку жизнь. Сначала он слабо ворохнулся. Потом чуть слышно проскулил. Рысь расслабила мышцы живота, чтобы щенку было посвободнее. Тот инстинктивно уткнулся в сосок, зачмокал жадно, взахлеб.

Если бы человек сейчас видел рысь, он бы понял, что она пребывает в счастливейшем состоянии. Вся она как бы обмякла. Глаза ее медленно закрывались и так же медленно открывались. «Уррр... Уррр...» — мягко и бархатно урчала рысь и все старалась лечь так, чтобы ненароком не причинить щенку боль.

Но чу! Зверь встрепенулся, весь обратился в слух. В деревне залаяла собака, ей отозвалась другая, третья. Лай был злобный, заливистый. Похоже, что лайки почуяли близость хищника.