Рысь полностью заменила щенку мать, она считала его своей кровью и плотью, родным детенышем. Она приносила ему пищу, главным образом птицу, которую ей было сподручнее, легче добыть, чем зверя. Никогда не забывая то, что однажды произошло с рысятами, зверь не оставлял надолго нору без присмотра. Порыщет, порыщет неподалеку и бежит проведать: цел ли щенок?... Рысь играла с ним, перекатывая с живота на спину и наоборот, легонько покусывала уши, ласкала, облизывала голенький розовый живот. Но она же начинала потихоньку готовить щенка к беспощадному таежному существованию, учила пока главной науке — осторожности. Ведь выживает не сильный и бесстрашный, а прежде всего разумно осторожный зверь. Самка не могла знать, что у щенят такого возраста появляется рефлекс, который великий Павлов назвал «Что такое?» Любопытство к окружающему миру начисто отметает инстинкт самосохранения. Все-то несмышленышу хочется обнюхать, попробовать на зуб. Неоправданная боязнь мира наступит несколько позже, где-то в трехмесячном возрасте, и тогда его придется не учить, а, напротив, отучать от осторожности. Иначе он вырастет трусом.

Щенка очень интересовало, откуда мать приносит ему пищу, куда уходит каждый день, что находится там, за пределами норы? Оттуда всегда так заманчиво струился неяркий свет и пахло чем-то колко-бодрящим, вкусным. Попытки выяснить все эти вопросы в присутствии матери оканчивались тем, что рысь с недовольным рычанием откатывала, иногда, рассердившись, отбрасывала щенка вглубь норы. Как-то мать задержалась на охоте дольше обычного и не прибегала проведать щенка: на месте ли он? Собака успела вздремнуть, поиграть с заячьей костью (у нее росли и «чесались» зубки), погонять лапой и мордой по всей норе кедровую шишку, а ее все не было и не было.