На сытных, свежих харчах, еще неостывшей звериной крови рос пес не по дням, а по часам. Он был крупнее, сильнее любого щенка лайки в этом возрасте. Иначе и быть не могло: его отец — громадный датский дог. От лайки и дога он унаследовал как бы все поровну. Шерсть не короткая, как у Фараона, но и не длинная, как у Ласки; морда острая, в мать, но одновременно и приплюснутая, с заметно выступающими челюстями — это уже в отца. Хвост у дога был тонкий, крысиный, опущенный, у лайки же наоборот — пушистый, кренделем. Словно не желая обижать ни мать, ни отца, щенок выбрал нечто среднее: не тонкий, но и не толстый хвост всегда боевито торчал у него трубкой. Но пожалуй, самое примечательное в собаке был ее окрас, очень необычный, диковинный; такого окраса не имела ни одна собачья порода. Белая шубка Ласки и благородная шоколадная шкура Фараона дали ровный, оранжевый с красноватым отливом мех. Огонь, закатное солнце! На шкуре — ни единой отметины, даже опалинки, если не считать узкую полоску на голове резкого черного цвета. Она тянулась наискосок через лоб, правый глаз и левую скулу собаки и очень походила на черную повязку, какой прикрывают пустую глазницу одноглазые люди.

Полторы недели щенок жался в дальнем углу норы, даже не глядел подолгу на выход, и мать, возвращаясь с охоты и видя такое примерное поведение, одобрительно урчала и облизывала его.

Однажды, когда мать рыскала в округе в поисках пищи, снаружи послышался слабый шорох. Щенок со свистом потянул ноздрями воздух. Пахло не рысью.

В нору не пролез, а вошел не сгибаясь, в полный рост полосатый бурундучок, детеныш. Оставшись в своей норе без присмотра, он вышел наружу, увлекся погоней за полевкой и заблудился. Рысиная нора отдаленно напомнила ему свою: размещалась она под вывороченным с корнем деревом.