Сейчас Тяглов семенил впереди меня вслед за Мясниковым по плотному, слежавшемуся за зиму, прибитому ветрами снегу. Но если Мясников шел прямо, заранее зная, где остановится, где поставит свой ящик и где с глухим стоном опустится на лед острие его орудия-пешни, то Тяглов, наверное, никогда не знал сразу, где начнет сверлить свою первую лунку. Казалось, всегда он был в смятении и догадках, где, как, чтобы вдруг не ошибиться, чтобы вдруг на отстать в улове, чтобы еще и обогнать других и именно так и опять молча, доказать свою рыбацкую правоту…

Когда мы выходим на лед вчетвером: Мясников, Тяглов, я и дядя Костя, мне всегда нравится немного приотстать, отпустить подальше Мясникова, быстрого, целеустремленного, подождать дядю Костю, уже немолодого, да и вообщ неторопливого, и вот так вместе с ним молча наблюдать, как ведет честолюбивый Тяглов свой поиск-разведку на незнакомом льду…

Вот Мясников остановился, остановился сразу и будто сразу сросся с тем местом, которое выбрал, а Тяглов, поспевая за Мясниковым, заметался, качнулся туда-сюда, потом повернул направо, снял с плеча ящик, но ящик еще не поставил на лед, не выпустил ремней ящика из рук, готовый отметив, куда повернули мы с дядей Костей, тут же внести коррективы в свои расчеты.

Наконец все расселись, разместились на льду, как и шли, немного растянувшись один за другим. Солнце еще не показалось – еще только-только наметилась узкой, скупой полоской мутного света заря. У краев лунки мороз тут же схватил открытую воду. Вода в лунке казалась неживой мертвой, будто это вовсе и не вода, а лишь мутное пятно на снегу в утренних сумерках. Также нехотя, искусственно мертво касается ненастоящей воды мормышка, а потом долго, лениво цепляясь коленцами-уголками, оставшимися после мотовильца, за пленку льда, неохотно уходит в воду леска.