Это было безумие, которым лишь изредка может одарить тебя озеро, и то не в глухую зиму, а в последние дни весеннего льда. Но безумие среди ледовитой зимы продолжалось. И на этот безумный праздник был приглашен пока только один Тяглов.

У Мясникова не было еще ни одной поклевки. Так же неподвижны были сторожки на моей удочке и на удочке дяди Кости. А Тяглов продолжал праздновать. Он уже успел прийти в себя после неожиданно подаренного ему счастья, успокоиться и с высоты своего рыбацкого ящика победоносно посматривал то на меня, то на Мясникова: вот, мол ваши лески-ниточки, капельки-мормышки, вот, мол, ваши колобахи-колобашины, знайте, мол, наших. Глаза его сверкали огнем, который, казалось, долго копился, жил в нем, тлел внутри, а теперь вырвался на свободу и заполыхал, уничтожая всех недругов, – знай наших!

И только тут я заметил, что загадочно-счастливым рыбак, пригласивший нас сюда, здесь, на середине озера, не мучался в поисках рыбы: он сразу пробил лунку как раз там, где рыба его ждала, – он пробил во льду одну-единственную лунку, метрах в пяти от которой окуни уже никак не заявляли о себе… Бот это да! Вот это сказка-правда. А какая точность, какое знание озера, да еще не малого озера, а шириной километра в два с половиной и длиной километров восемь! Попробуй на середине такого озера отыщи точные ориентиры, чтобы пробить лунку как раз над самым донным ключом. А почему именно донный ключ, а не песчаный холмик-пятачок или подводная грядка, поросшая травой?..

А тем временем подо льдом что-то изменилось. Тяглой все дольше и дольше оставался неподвижным, а потом и закурил, что совсем точно означало: клев окончился. Прошло еще полчаса. Мы сидели молча, кто пытаясь решить загадку таинственного рыбака-карела и его счастливой лунки, а кто про себя завидуя и удачливому рыбаку, и Тяглову, успевшему занять счастливое место.