До возвращения домой оставалось совсем немного, когда Тяглов, обращаясь не ко мне, нет (меня вместе с моей потешной снастью он разом уничтожил горящим взглядом еще тогда, когда возле его лунки заметил я изумрудного окуня), а к Мясникову, негромко и с заметной иронией произнес:

– Николай Иванович, ну-ка иди сюда, может, здесь тебя колобашина-то и ждет.

Звучать это приглашение, судя по всему, должно было так: «Иди, помакай свою мормышку, иди, докажи, что твоя снасть лучше моей… Ха-ха-ха… Нет его здесь, окуня-то, раз у меня нет… Ха-ха-ха». Но Мясников не уловил иронии и сначала просто отмахнулся рукой: ну, мол, ее к черту – домой пора, до следующего раза оставим. Но здесь вступились мы с дядей Костей и, болея за Мясникова и очень желая ему удачи, поддержали призыв:

– Давай, Николай Иванович, попробуй.

И Мясников встал со своего ящика, подошел и заглянул в счастливую лунку. Тяглов отодвинулся, уступил место, убрал свою снасть. Мясников раздвинул корочки льда ручкой удочки-игрушки, опустил в воду свою мормышку-крошку и, дождавшись, когда мормышка коснулась дна, мягко приподнял ее со дна одним сторожком. Сторожок пошел вверх. Мясников остановил удочку, но сторожок не остановился и продолжал подниматься. Тут же последовала подсечка, и внизу, подо льдом, упрямо таща в воду и леску, и сторожок, и удочку-игрушку, и руку Мясникова, заходила упорная рыбина.

Рыбина то поднималась вверх, вслед за искусной рукой рыбака, то снова рыбак подчинялся ей, а когда окунь оказался наконец на льду, мы ахнули – это действительно был колобаха, колобаха – мечта Мясникова… Мы ахнули, а у Тяглова от горького удивления опустилась и осталась опущенной нижняя губа – такого окуня Тяглову еще не привелось сегодня увидеть.

Разгорячившийся Мясников снова опустил мормышку в воду, и снова внизу, подо льдом, заходила на тонкой леске тяжелая колобаха… Поймав третьего окуня-красавца, Николай Иванович успокоился и, вспомнив, что ловит из чужой лунки, постарался извиниться перед Тягловым: