Шмелев вчетверо сложил тонкий шелк, сунул его за пазуху и взял из угла первую подвернувшуюся под руку винтовку.

– За мной марш!

Но голос его сорвался. И, шепотом ругаясь, так, как уже давно не ругаются в советском флоте, протягивая руку вперед, словно ослепнув, капитан-лейтенант первым вышел из дома.

Матросы, не оглядываясь, побежали за ним.

За их плечами в промежутках между пулеметными очередями доносился глуховатый страстный голос:

– Цинки подтаскивайте сюда. Капитан, пошевеливайтесь! Ленту, быстро! Поднимаются немцы…

А пойма за огородами поросла иван-чаем и белыми облачками кашки, и гуси, словно продолговатые фарфоровые бусы, были нанизаны на ее дальнем краю. Война еще не коснулась этой ярко-изумрудной низинки. По самой ее середине проходили жиденькие, потемневшие от сырости мостки, узкая тропка в жизнь для четверых, предопределенная им стариком-полковником.

Шли, не оглядываясь, быстро. Только поскрипывали мостки.

Где-то за поселком, у горба высотки, по пояс закрытой кустами верб, все учащеннее и ближе хлопали выстрелы и урчали танковые моторы.

Вдруг стертые расстоянием человеческие голоса вмешались в железную разноголосицу боя.

– За Родину… город Ленина-а… ррр-а! – поднялось над высоткой и сникло, захлебнувшись в скороговорке заторопившихся пулеметов, в лязге танковых гусениц, в глухих взрывах ручных гранат.

– Андрей Федорович третий батальон в контратаку поднимает. Догорает полк… А мы уходим! – отчаянно вскрикнул Иван Корнев.

– Нэ играй на нэрвах. Пры чем мы? Служба, – хмуро огрызнулся Джалагания, сзади наступая на пятки Ивана.– Иди, пожалюйста, скорей. Приказано жить – живем. Прикажут умирать – умирать будем.