Все это Шурик слышал, но не помнил он ни той жестокой пурги, ни человека, с которым ушел в тундру, чтобы не вернуться, Иртыш, его отец. Не слышал его предсмертного воя, не видел покрытые льдом, сжавшиеся в комок тела на голой каменистой земле. В ту пору он был еще щенком.

Но он мог бы вспомнить многое другое.

На его глазах обдирали пятнистых нерп; разбрызгивая кровь, с предсмертным хрипом мягко заваливались на бок великаны-медведи; летели в кузова вездеходов окаменевшие тельца пушистых песцов; выстрелы из карабина в упор подбрасывали в воздух полузамерзших, попавших в капканы собак; других, увлекшихся охотой за тюленями, уносило весной в море, в море же бросали лишних кутят, как правило, сучек; накрывали непроглядным саваном станцию ревущие февральские пурги, а после них разъяряла и туманила голову проснувшаяся плоть!.. Потрепал он многих, и на совесть. Этой весной пришел черед его: он впервые в жизни оказался на спине… Чьи-то кирзовые сапоги, поношенные, чистые и надежные, несколькими ударами расчистили над ним небо… Поднявшись и прожигая мокрый зернистый снег каплями крови, он поплелся к человеческому жилью. Только там, он понимал, было его единственное спасение. Он лежал в тамбуре, а вся прошедшая жизнь, казалось, осталась где-то снаружи. Она распласталась сейчас по всему острову, где он знал наизусть каждый камень. Прошлое отделилось от него, чтобы вскоре, вновь соединясь, растворить его в себе навсегда.

Все из его помета давно погибли, он их просто не помнил. Он ни разу не попадал в капкан, какие-то силы уберегли его от мертвящего щелчка этой штуки. Всего единственный раз он попался на лапу медведю, но и тут ему повезло. Медведь не выпустил ему потроха, не переломал костей, а просто отбросил в сторону, разрешая жить на этой земле. Потом Шурик вошел в силу, заматерел, стал вожаком в своре, и люди на него полагались, рассчитывали как на равного.