Чулышман хрипел в наплывавшей густоте вечернего сумрака, когда мы расседлывали коней и устраивались на ночлег. Хотелось только одного: сесть у костра и вытянуть ноги. После дня, проведенного в седле, я почти не чувствовал ног, давно расставшихся со стременами и привыкших к каблукам и асфальту.

Но рядом была река. Та самая река, где за каждым камнем сторожко и нервно, как сторожевые кони древних кочевников, стояли хариусы. Осенняя ночь уже входила в наше горное ущелье, остались какие-то минуты для того, чтобы поклониться реке и сказочным рыбам…

По дороге сюда, на стойбище, кто-то из чабанов сунул моему проводнику леску и несколько мушек. Я знал об этом, но всю дорогу гнал от себя мысль о возможном свидании со своей собственной сказкой.

А сказка была теперь совсем близко. Настоящая, чистая и честная, как сказка детства. Здесь не было жадности, не было людей, способных губить все живое. Все живое хранила здесь древняя мораль охотников народа теле – добыча была добычей, но добывалось лишь ровно столько, сколько требовалось, чтобы утолить голод… Здесь было все как в сказке: и рев неукротимых порогов, и сумрачная зелень глубин горной реки, и пена над ледяными струями… Но свет дня уходил неумолимо и скоропалительно…

Я быстро устраивал снасть. Удилище оказалось тут же, около избушки, где мы собирались ночевать. Размотана леска. Мушка привязана к концу лески. Другая, которую положено привязать чуть повыше, на поводке, чтобы хариус имел возможность выбора: кинуться к утонувшей или к летающей мушке, осталась у меня в кармане. Нет, только одна мушка – только один шанс на успех!

К камням, поднимавшимся из воды, я добирался недолго. Плита, косым углом вставшая из пенных бурунов, была рядом. Струи ударялись в эту плиту, крутились, обносили каменную глыбу потоком с двух сторон, а за плитой, казалось, не было даже круговерти.