Я достал из сумки иглу, хирургический шелк и йод и зашил Сэку его раны. По этой части я не мастер, а пес был изрядно растерзан, с массой глубоких царапин на голове и ушах. Сквозь рану на челюсти скалились десны и зубы. Небольшую ямку у основания черепа затянуло пузырем. Я прилепил повязку пластырем. Сэк снес все безропотно, как всегда. При первой же возможности покажу его доктору Бейкеру.

«Ну, Келли, теперь твоя очередь». Келли чувствовал себя не очень уверенно. Я тоже не очень. Жуткая рана, ровная, как разрез ножом, зияла вдоль всей ноги, от колена донизу, и все еще сочилась кровью. Я разбавил бутылку детоля чаем и, объясняя ему, что раны от когтей пумы загнаиваются быстрее любых других, лил дезинфицирующий раствор вдоль разреза. Пока я делал стяжки и накладывал швы, Келли слизывал иней с моей буйволовой шапки. Шкура у него была жесткая, пальцы у меня не слушались на морозе, и мне совестно было взглянуть ему в глаза. «Келли, работа неважная, но лучше не могу». Забывшись, я погладил его, и это был в сущности первый раз, что я по-настоящему до него дотронулся. Он слизал с моих рук кровь вместе с детолем и прочей гадостью.

Я вскипятил еще котелок чая, плеснул туда сгущенки, и мы распили его на троих, перед тем как отправиться кратчайшим путем назад в лагерь. Там мы как следует пропеклись у ревущего и пляшущего костра высоко над рекой. Мы жарили на вертелах оленью вырезку, коптили грудинку и выгрызали мозг из костей. На небе показались близкие, как в пустыне, звезды. Поднялся серебряный месяц. Заструилось северное сияние, выгибая свои недолговечные дуги. В ясной морозной тишине стреляли сучья. Оба моих демона спали мертвым сном.

Утром мы с Сэком двинулись домой, чувствуя, что на пум мы наохотились на всю жизнь. Келли смылся еще ночью, но время от времени он потом навещал нас в городе. Рваная серебристая линия прочерчивала иссиня-черную шерсть у него на ноге. Потом он исчез. С тех пор как за волчью шкуру стали платить сорок долларов премии, жизнь его всегда висела на волоске.