Пума увидела нас, завернула за верх скалы и побежала. Удобный момент! Даю команду Сэку и Келли и мчусь за ними на всех парах, сколько лыжи позволяют. Сэк затрубил на все ущелье, Келли протяжно завыл, потом залаял. Вдруг тон Сэка меняется: он попал в беду и теперь уже визжит. Кота загнали в угол, но я трачу много времени на то, чтобы спуститься с кручи и вскарабкаться на противоположный склон каньона. Последний рывок — и у меня под ногами зрелище смертельной схватки. Кот — на самом острие пологой коряги. Сэк взбегает по коряге, и я вижу, как пума с маху сошвыривает его вниз. Келли прыгает, нанося удары снизу. Снег забрызган кровью. Кот хлещет себя хвостом, глаза горят, напружинен до предела. Мое появление подливает масла в огонь. Пума примеривается, куда бы спрыгнуть. Ствол забит снегом, но я рискую и целюсь в левое ухо. «Манлихер» калибра 6,5 лягнулся, словно мул, но пума уже не услышала эхо от выстрела, разнесшегося по ущелью.

Было отчаянно холодно, и кровь замерзла мигом. Я развел костер и вскипятил чай, пока те двое наслаждались местью. Кровавое зрелище! Наконец, утолив ярость и обессилев, они остудили свой пыл снегом, а я снял с кота шкуру. В общем вывезла кривая моих собачек.

Помимо деформированной стопы у этого кота хвост был укорочен сантиметров на тридцать — изъян достаточный, чтобы нарушить ему баланс в тонком искусстве древолазанья. Должно быть, отморозил хвост, когда был котенком, либо в драке откусил соперник. От ушей остались одни огрызки — итог поединков и любовных похождений. У него была застарелая рана на плече и глубокий шрам на брюхе. Глаза были налиты кровью после недавней стычки. Лапа раздроблена, похоже, что неисправным медвежьим капканом. Такая травма, хотя и не мешавшая добывать пищу, была бы бедой для любого животного, а для пумы — форменная катастрофа.