Леска у него была толстая, видимо, старая, вся в узлах. Но блесна была самодельная, красивая и, конечно, давно проверенная на здешних озерах.

На эту блесну еще совсем недавно вот здесь, на этом самом месте, он, Юрка-скворчонок, ловил в день по ведру окуней. Здесь окунь стоял всю зиму и хорошо брал на блесну. А теперь вот что-то случилось, и окунь, видимо, стронулся с места, ушел с этой глубокой луды…

И имя юного рыболова, и все остальные подробности его зимней рыбалки узнал я почти фазу – детское откровение в ответ на честное внимание взрослого человека не заставило себя ждать. Мы как-то сразу поняли, нашли друг друга в этот весенний, радостный день. Он, видимо, нашел во мне уважение к своим взрослым шагам, а я отчетливо почувствовал в себе добрую нежность к этому худенькому пареньку и обязательное желание как-то чем-то одарить его за его откровенное старание…

Я готов был отдать ему все, чтобы ему вдруг стало совсем хорошо, радостно до конца, – наверное, с похожим чувством мы встречаем первых перелетных птиц, явившихся к нам после долгой и трудной зимы.

Но, увы, мои подарки ему не подходили… Леска, что была у меня, оказалась для него слишком тонкой, и он вернул мне катушку с импортной леской обратно. Мормышки ему вообще не были нужны. А приличных блесен, годных, по его мнению, для этого озера, у меня не оказалось… Я еще мог предложить ему мотыля, рубинового, живого, доставленного сюда из самой столицы, но и такой подарок был ему ни к чему – мотыля не удалось бы насадить на большой крючок Юркиной блесны… Так от всей моей щедрости остались у меня для этой откровенной встречи лишь добрая молчаливая улыбка и тоже почти молчаливое ответное откровение.

А Юрка продолжал по-прежнему сидеть на своем ведре, время от времени потряхивая блесной, опущенной к самому дну. Я присел напротив него на корточки и следил за концом его удильника… Мы молчали, и лишь изредка мой юный друг дополнял уже известное мне новыми деталями: