Вчерашние лунки ночной мороз залил прозрачным и очень прочным льдом. Пришлось сверлить новые. Но окуни с ложку были и в этих лунках. И я снова увлекся рыбалкой и снова на время забыл о своем соседе-рыболове.

Солнце поднималось все выше и выше и начинало уже по-настоящему припекать. Снег, лежащий на льду, уже плавился под этим солнцем, и то там, то здесь начинал прседать и проваливаться первый, верхний, слой никудышного трехслойного льда. По льду от богатого тепла расплывались широкие лужи. Я снял полушубок и повесил его на ручку коловорота.

Было легко и просто посреди этого весеннего пространства, наполненного тихим теплом и мягким солнечным светом. Ловить рыбу в этом тепле и солнце совсем не хотелось. Не хотелось и просто сидеть, подставив нос солнечным лучам, – что-то бродило внутри тебя и требовало выхода, звало поделиться этой теплой радостью с другими… И я как-то совсем незаметно для себя направился в сторону рыбака, который уже перестал бегать по льду и махать руками.

Когда я подошел, мой таинственный рыболов мирно сидел на своем ведерке и держал перед собой небольшую удочку-палочку, выструганную из дощечки. Удочка-дощечка была, видимо, давнишней, потемневшей от времени. Это было старинное орудие лова – такими удильниками промышляли окуней в этих местах еще древние рыбаки.

Мой рыболов поднял голову, и я увидел заостренный мальчишечий носик и открытые детские глаза…

Конечно, это был мальчишка-скворчонок, познавший где-то науку скромного рыбного промысла на зимнем озере и теперь явившийся на озерный лед вместе с весенним теплом.

Увы, успехи его на этот раз были невелики: с десяток окуней за все утро, но эти окуни, правда, были побольше, чем у меня.

Промышлял он блесной, подсаживая на крючок к блесне земляного червя. Этих червей он запасал с осени и бережно хранил всю зиму под домом.