Ренно окаменел. Впервые он услышал от других то страшное, о чем никогда не говорил и старался не думать.

«Он и сам не знает, кто он такой, — сказал потолок. — Но он не похож на других сенеков. Кожа под его набедренной повязкой, куда не заглядывает отец-солнце, бледна, как лунный свет. А волосы совсем светлые».

Жуткая правда открылась! Ренно растерялся. Верно, его волосы были такими же, как у девушки из первого сна.

И кожа того же цвета, что у тех женщин. Мальчик съежился от страха.

С раннего детства он знал об этом, но никому не рассказывал. Из-за этой страшной тайны Ренно старался быть самым сильным и ловким, выносливым и отважным.

Снаружи раздался глухой вой, и кровь застыла в жилах Ренно. Конечно, это был ветер, но Са-ни-ва рассказывала ему, как приближаются маниту. Это был именно такой звук.

Ренно не был готов к видению, что бы оно ни сулило. Ни один воин не получал видений до конца испытаний.

Ренно вскочил на ноги. Сон кончился.

Ночь была прохладной, но мальчик проснулся мокрый от пота. Светало. Ренно медленно возвращался в реальный мир.

Он выкупался в ручье и достал кролика из силка, который поставил вечером. Потом развел костер и, пока кролик жарился над огнем, поймал двух рыбешек и набрал дикой малины.

Утром Ренно отправился к месту сбора. Пробираясь по лесу, мальчик вспомнил недавний сон и решил, что все складывается не так уж и плохо. Сон постепенно забывался, но Ренно знал, что маниту благосклонны к нему. Он совсем не хотел становиться хранителем веры и радовался, что маниту не готовят ему такую участь.

Больше всего Ренно хотелось стать воином, прославленным и могущественным, как Гонка.

Не важно, что его кожа и волосы такие же, как у той девушки из сна. Ренно сын Гонки и Ины. Пройдут годы, и народ сенеков сложит о нем песни.

Лагерь находился на берегу озера. Ренно пришел одним из последних, и времени на отдых у него почти не осталось. Наставник, старший воин по имени Хавен, велел бегать вокруг озера. Некоторые юноши ослабли за последние дни и часто спотыкались. Хавен стегал их березовыми прутьями до тех пор, пока они не вставали и не продолжали бежать, высунув языки, словно усталые собаки.