Это был мой последний выход — за осенней пролетной птицей. Мне казалось, что несмотря на холода, сковавшие озера, где-то еще могут встретиться запоздавшие, одинокие утки.

Посетив одно, другое озеро, я убедился, что встречу с водоплавающими придется отложить до весны, — и на озерах, и в полях было пусто.

Хотя до вечера времени было еще много, я круто повернул назад и медленно зашагал к станции.

Над притихшими полями низко ползли белесые тучи, походило на то, что они вот-вот опустятся на землю обильным снегом. Холодный ветерок иголками покалывал щеки, но идти было легко, и я по привычке заглядывал в каждое озерко, встречавшееся на пути. Везде одно и то же — шумят под ветром низкорослые почерневшие кустарники да камыши с осокой, и хоть до ночи стой — не услышишь птичьего голоса.

Но вот в одном кочкарном болотце, мне показалось, кто-то шмыгнул между кочками. Я бросился туда и, к своему удивлению, увидел — чирка-трескунка. Мне не стоило большого труда поймать однокрылую птицу; это был самец со всеми признаками его весеннего наряда, правое крыло у него было перебито и болталось на тончайших сухожильях. Ранение произошло давно и, может быть, не на этом озере, и мой пленник настолько отощал, что был легок, как пушинка.

Я не замедлил окрестить его Трошкой: весенней порой его трескучий голос слышно на каждом озерке, где задерживаются утки.

— Ну что, Трофим Иванович, пойдем жить ко мне? Тут и холодно и страшно одному, не правда ли?..

Трошка дрожал всем своим маленьким телом и прятал голову. Я посадил его за пазуху и ускорил шаг.

Ни в пути, ни дома Трошка не протестовал против пленения. Может быть, потому, что был болен и отощал? Первый кусочек хлеба я насильно вложил в его узенький носик, но воду он стал пить сразу.