Утром я исследовал рану. Ни о каком сращивании перебитой кости нечего было и думать. Застаревшая ранка поджила, и болтавшееся крыло только причиняло боль и мешало. Я ножницами отрезал оставшиеся жилки, и оно отпало. Мне показалось, что Трошка веселее зашагал в свой уголок.

Так началась наша совместная жизнь.

Вскоре Трошка привык не только к своему уголку, к посуде с хлебом и водой, но и к своему имени. Работая за столом, я старался не смотреть в его сторону и, выждав, когда он положит голову на спинку и заснет, тихо произносил:

— Трошка, иди кушать…

В первые дни это не оказывало никакого действия, он смотрел на меня и не поднимался с места. Тогда я вставал, подходил к нему и на руке предлагал скушать рыбьи кишочки. Это любимое блюдо угасило в конце концов в нем страх и выработало рефлекс. Теперь стоит только сказать: «Трошка, иди кушать», — как он вскакивает и почти бежит к моим рукам. Тут уж обязательно нужно его угостить любимыми кишочками или мелко нарезанными кусочками свежего рыбьего мяса.

Получив порцию, он сейчас же уходит на свое место и оттуда следит за всеми моими движениями,

Иногда я усаживал его на колени и рассказывал о долгой-долгой зиме, которую нам предстояло пережить, а мама слушала и говорила:

— Ну что ты болтаешь как маленький! Не дано птице понимать человеческую речь.

— Как же не дано, — возражал я, — а кушать-то он идет, когда позову…

— И собака идет, когда ей кричат: на!..

— Так собака давно приучена человеком, а это птица да еще дикая. Разве этого мало?..

Мама смеялась и называла меня ребенком, хотя я давно вышел из этого возраста.

— Учи, учи, может, потом в цирке показывать будешь…

Эта тихая жизнь и для Трошки и для меня скоро кончилась. Мама принесла пестрого маленького котенка. Он еще ходил как-то боком, неумело подпрыгивал и часто падал.