— Вы женщина? — спросил я, притворяясь удивленным.

Но она даже не взглянула на меня, продолжая причитать над убитой лошадью.

— Вы женщина? — снова повторил я, в своем смущении не зная, что сказать.

— Да, сеньор, я — женщина. Что вам угодно от меня?

С этими словами она встала, не обнаруживая ни малейшего страха. Ответ ее был так неожидан, что я разразился смехом.

— Вам весело, сеньор, но вы огорчили меня, убив моего любимца.

Я не скоро забуду взгляд, брошенный ею на меня в эту минуту. В нем было все: горе, гнев, презрение, вызов…

— Сеньорита, — отвечал я, — я глубоко сожалею, что обстоятельства принудили меня так поступить. Могло быть еще хуже.

— Что могло быть хуже этого? — спросила она, перебивая меня.

— Я мог выстрелить в вас.

— Это не было бы хуже! — воскликнула она. — Я любила эту лошадь не меньше жизни, не меньше, чем люблю родного отца!

Она снова обняла коня, поцеловала его, закрыла ему веки и гордо встала передо мной.

Я не знал, что делать. Предложить деньги было бы неделикатно, и я решил предложить одну из наших крупных американских лошадей, за которых богатые мексиканцы часто платят баснословные деньги.

— Как, — гордо воскликнула она, — вы предлагаете мне другую лошадь! Взгляните сюда, — она указала на равнину, — тут тысяча лошадей, и все они мои! Разве мне нужна лошадь?

— Да, но это местные лошади, а я предлагаю…

— Я не отдала бы своего любимца за всех ваших лошадей. Ни одна из них не может сравниться с ним.

— Ни одна, сеньорита? — многозначительно произнес я, глядя на своего коня.

Она тоже окинула его долгим взглядом и, хотя не произнесла ни слова, по-видимому, оценила моего Моро.

— Да, вы правы, — наконец сказала она, — лошадь у вас действительно хороша.

У меня мелькнула мысль: «Неужели ей захочется заиметь мою лошадь?» Я чувствовал, что не в силах буду ни в чем отказать этой гордой красавице.