И в этот день усердное начальство впрягло в работу тех, кто отвык работать годами и десятилетиями: офицеры и надзиратели надевали фартуки: кто знал, как взяться - брал в руки мастерок; солдаты, свободные от вышек,

 катили тачки, несли носилки; инвалиды, оставшиеся в зонах, подтаскивали и

 поднимали саманы. И к вечеру заложены были проломы, восстановлены разбитые

 фонари, вдоль внутренних стен проложены запретные полосы и на концах

 поставлены часовые с командой: открывать огонь!

 А когда вечером колонны заключённых, отдавших труд дневной государству, входили снова в лагерь, их спешно гнали на ужин, не давая опомниться, чтобы поскорей запереть. По генеральской диспозиции, нужно было выиграть этот первый вечер - вечер слишком явного обмана после вчерашних обещаний, - а

 там как-нибудь привыкнется и втянется в колею.

 Но раздались перед сумерками те же заливчатые разбойничьи свисты, что и в воскресенье - перекликались ими третья и вторая зоны, как на большом хулиганском гуляньи (эти свисты были еще один удачный вклад блатных в общее дело). И надзиратели дрогнули, не кончили своих обязанностей и убежали из зон. Один только офицер сплоховал (старший лейтенант интендантской службы Медведев), задержался по своим делам и взят был до утра в плен.

 Лагерь остался за зэками, но они были разделены. По подступившимся к внутренним стенам - вышки открывали пулемётный огонь. Нескольких уложили,

 нескольких ранили. Фонари опять все перебили из рогаток, но вышки светили

 ракетами. Вот тут второй зоне пригодился хозофицер: с одним оторванным