погоном его привязали к концу стола, выдвинули к предзоннику, и он вопил

 своим: "Не стреляйте, я здесь! Здесь я, не стреляйте!"

 Длинными столами били по колючке, по свежим столбикам предзонника, но под огнём нельзя было ни проломить стену, ни лезть через неё - значит, надо

 было подкопаться. Как всегда, в зоне не было лопат, кроме пожарных. Пошли в

 ход поварские ножи, миски.

 В эту ночь, с 18 на 19 мая, прошли подкопами все стены и снова соединили все лагпункты и хоздвор. Теперь вышки перестали стрелять, а инструмента на хоздворе было вдоволь. Вся дневная работа каменщиков с погонами пошла на смарку. Под кровом ночи ломали предзонники, пробивали стены и расширяли проходы, чтобы не стали они западнёй (в другие дни их сделали шириной метров в двадцать).

 В эту же ночь пробили стену и в 4-й лагпункт, тюремный. Надзорсостав, охранявший тюрьмы, бежал кто к вахте, кто к вышкам, им спускали лестницы. Узники громили следственные кабинеты. Тут были освобождены из тюрьмы и те, кому предстояло стать во главе восстания: бывший полковник Красной армии Капитон Кузнецов (выпускник Фрунзенской академии, уже немолодой; после войны он командовал полком в Германии, и кто-то у него сбежал в Западную - за это

 и получил он срок; а в лагерной тюрьме он сидел "за очернение лагерной

 действительности" в письмах, отосланных через вольняшек); бывший старший

 лейтенант Красной армии Глеб Слученков (он был в плену; как некоторые

 говорят - и власовцем).

 В "новой" тюрьме сидели жители посёлка Кенгира, бытовики. Сперва они поняли так, что в стране - всеобщая революция, и с ликованием приняли

 неожиданную свободу. Но быстро узнав, что революция - слишком местного

 значения, бытовики лояльно вернулись в свой каменный мешок и безо всякой

 охраны честно жили там весь срок восстания - лишь за едою ходили в столовую