предупредил, что переносчиков будет публично сечь. Слух угас.

 Ждало Слученкова неизбежное столкновение с благонамеренными. Оно и произошло. Надо сказать, что все эти годы во всех каторжных лагерях ортодоксы, даже не сговариваясь, единодушно осуждали резню стукачей и всякую борьбу арестантов за свои права. Не приписывая это низменным соображениям (немало ортодоксов были связаны службой у кума), вполне объясним это их теоретическими взглядами. Они признавали любые формы подавления и уничтожения, также и массовые, но сверху - как проявление диктатуры

 пролетариата. Такие же действия, к тому же порывом, разрозненные, но снизу

- были для них бандитизм, да к тому ж еще в "бендеровской" форме (среди благонамеренных никогда не бывало ни одного, допускавшего право Украины на

отделение, потому что это был бы уже буржуазный национализм). Отказ каторжан от рабской работы, возмущение решётками и расстрелами огорчило, удручило и напугало покорных лагерных коммунистов.

 Так и в Кенгире всё гнездо благонамеренных (Генкин, Апфельцвейг, Талалаевский, очевидно Акоев, больше фамилий у нас нет; потом еще один симулянт, который годами лежал в больнице, притворяясь, что у него "циркулирует нога" - такой интеллигентный способ борьбы они допускали; а в

 самой Комиссии явно - Макеев) - все они с самого начала упрекали, что "не

 надо было начинать"; и когда проходы заделали - не надо было подкапываться;

 что всё затеяла бендеровская накипь, а теперь надо поскорее уступить. (Да

 ведь и те убитые шестнадцать были - не с их лагпункта, а уж евангелиста и

 вовсе смешно жалеть.) В записках Макеева выбрюзжано всё их сектанстское

 раздражение. Всё кругом - дурно, все - дурны, и опасности со всех сторон:

 от начальства - новый срок, от бендеровцев - нож в спину. "Хотят всех

 железяками запугать и заставить гибнуть." Кенгирский мятеж Макеев зло