Но когда эти все люди собирались на собрания, чтобы решить, сдаваться им или держаться - они опять попадали в ту общественную температуру, где

 личные мнения их расплавлялись, переставали существовать даже для них самих.

 Или боялись насмешки больше, чем будущей смерти.

 - Товарищи! - уверенно говорил статный Кузнецов, будто знал он много тайн и все тайны были за арестантов.

 - У нас есть средства огневой защиты, и пятьдесят процентов от наших потерь будут и у противника!

 И так еще он говорил:

 - Даже гибель наша не будет бесплодной!

 (В этом он был совершенно прав. И на него тоже действовала та общая температура.)

 И когда голосовали - держаться ли? - большинство голосовало за.

 Тогда Слученков многозначительно угрожал:

 - Смотрите же! С теми, кто остается в наших рядах и захочет сдаться, мы разделаемся за пять минут до сдачи!

 Однажды внешнее радио объявило "приказ по ГУЛагу": за отказ от работы, за саботаж, за... за... за... кенгирское лаготделение Степлага расформировать и отправить в Магадан. (ГУЛагу явно не хватало места на планете. А те, кто и без того посланы в Магадан - за что те?) Последний

 срок выхода на работу...

 Но прошел и этот последний срок, и всё оставалось так же.

 Всё оставалось так же, и вся фантастичность, вся сновиденность этой невозможной, небывалой, повиснувшей в пустоте жизни восьми тысяч человек только еще более разила от аккуратной жизни лагеря: пища три раза в день; баня в срок; прачечная, смена белья; парикмахерская; швейная и сапожная мастерские. Даже примирительные суды для спорящих. И даже... освобождение на волю!

 Да. Внешнее радио иногда вызывало освобождающихся; это были или иностранцы одной и той же нации, чья страна заслужила собрать своих вместе, или кому подошёл (или якобы подошёл?..) конец срока. Может быть, таким образом Управление и брало "языков" - без надзирательской веревки с