– Вот-вот! – подхватил наследник. – А я терпеть не могу этих переменчивых особ.
– Кстати, могу подтвердить это недавним примером, – поделился Мещерский. – Как-то, когда ещё был жив цесаревич, мне пришлось вести беседу с двумя из ваших приближённых по службе лиц. С одним из имевших обязанности по учебной части и с другим – по военной. Оба они позволили себе тогда превозносить вашего брата и критически отзываться о вас. И что же? Недавно встречаю их и слышу такие хвалы в ваш адрес, что стало за них неловко. Их имена…
– А вот тут, – перебил его Александр Александрович, – я даже не желаю, слышите, Владимир Петрович, чтобы вы продолжали. Мне это, право, неприятно, хотя я догадываюсь… Лучше расскажите мне о вашей кузине, княжне Маше Мещерской.
Это и была тайная любовь цесаревича.
3
Впрочем, разве может что-либо остаться тайной при дворе?
Все стали подмечать: когда вечерами папá, мамá и приближённые ко двору особы собираются за круглым столом играть в кинга, наследник старается сесть рядом с фрейлиной Мещерской и заливается пунцовым румянцем, если она обращается к нему, а после карт не сразу поднимается к себе, но провожает её по коридору почти до дворцовой церкви. С Машей Мещерской великому князю было на удивление весело и легко. Прежде он всегда конфузился, оказываясь – в редких случаях – в компании девушек, стеснялся своего большого тела, неловкости манер, скованности в разговорах. Белокурая, грациозная, с талией в рюмочку, Маша Мещерская растопила его неловкость и смущение.
Александру Александровичу вдруг вспомнилась поездка в Москву в недавнем и далёком 1861 году на торжества по случаю отмены крепостного права. Его и брата Владимира повезли в коляске на Воробьёвы горы. Там их окружили молоденькие торговки вишнями, с которыми брат мило шутил, а сам он мог лишь с лёгкой завистью глядеть на хорошеньких простушек, так непохожих на чопорных салонных барышень. Володя дразнил его потом: «Бычок!» И это прозвище прилипло к нему. Своей живостью и простотой Мещерская напоминала ему тех весёлых москвичек.