Однако и с ней всё было не так просто. Как-то цесаревич не понял, не разгадал её милого желания остаться на две-три минуты наедине в полумраке дворцового коридора и утром получил от неё записочку: «Вы несносный увалень и дурной кавалер». Брат Володя на его месте только бы посмеялся и обратил всё в шутку, но Александр переживал, мучился, исходил злобой: действительно бычок. Он сердился на Машу, а ещё больше на свой упрямый характер.

Вечером, как всегда, за картами Мещерская пыталась несколько раз заговорить с великим князем, но тот отмалчивался и отводил глаза. Когда же она впрямую спросила, в чём дело, наследник дрожащим от обиды голосом ответил:

– К чему вы со мной разговариваете после того, как написали… Мне лучше всего молчать…

В отличие от своих сверстников – великих князей, Александр Александрович и в двадцать один год оставался невинным и был до того переполнен силой, что у него от этого временами шла носом кровь. Увлёкшись – впрочем, вполне платонически – впервые в жизни, он страдал и переживал из-за каждого пустяка. Когда после карт цесаревич простился с папá и мамá и вышел в коридор, то не пожелал идти рядом с Мещерской, а пошёл в свои покои с камер-юнкером Козловым. Но Маша остановила его со словами:

– Ради Бога, не сердитесь на меня!

– Я нисколько не сержусь… – пробормотал великий князь и отвернулся.

У лестницы, ведущей к нему в комнаты, Александр хотел было проститься с капризной гордячкой, но она принялась просить пройти с нею дальше. Цесаревич же твёрдо сказал:

– Нет! Не стóит!..

А потом не спал ночь.

«Я ведь влюблён, влюблён по уши… – говорил он себе. – Нет, это моя судьба! Пусть она немного капризна и своенравна, но я сам во всём виноват. И как я могу назавтра ехать на торжества, которые устраивает в своём мореходстве дядя Костя