По прибытии в храм Деметры жрица произнесла ритуальное обращение к чете; ребенок преподнес супругам в корзине священный хлеб, который они вместе преломили в знак нерушимого союза.

Затем процессия во главе со слугами, несшими уже зажженные факелы, вернулась во дворец. Пир, во время которого гости располагались по двое или по трое на ложах, продолжался до самой ночи. Филипп пил больше, чем следовало, и призывал приятелей напиться вместе с ним, чтобы отпраздновать его радость.

Олимпиаду постигло тогда первое разочарование. Напоминающая маленького идола, с тонким носом и сияющими глазами, она неподвижно сидела под большой фреской Зевксиса и наблюдала за македонскими царевичами, которые предстали перед нею как есть – то есть пьяницами, горлопанами, людьми грубыми в своих развлечениях. Филипп, по всегдашнему своему обыкновению, говорил спьяну такие вещи, которые следовало бы держать при себе. Он слишком много вспоминал о Самофракии, он хотел каждому показать прелести своей супруги и разозлился, когда она отказалась раздеться, чтобы продемонстрировать, что она умеет танцевать лучше, чем нанятые для пира танцовщицы. Антипий, пивший умеренно, пребывал в мрачном настроении.

Наконец Филипп решил взять свою жену на руки, чтобы отнести ее в брачные покои. Гости с пением провожали их. Одна из родственниц поставила в покоях священный факел в знак божественного покровительства. Потом двери закрыли, и желающие могли снова вернуться к возлияниям.

В ту ночь Филипп не обрел чаемых им наслаждений. Он пожаловался мне на это на следующее утро; супруга не снизошла к его домогательствам, да и сам он не испытал того волнения, которое познал на Самофракии и которое столь сильно побуждало его к свадьбе. Он отнес эту неудачу на счет вина. Но, ко всему прочему, сам он имел видение, сильно его встревожившее.

Ему снилось, что он опечатал воском чрево своей супруги; на печати был выгравирован лев. Он попросил меня истолковать сон.