Канивец пошел вдоль прицепа, дергая пальцем натянутую за зубья проволоку, как струны неведомого музыкального инструмента.

— Эта борона играет доремифасоль, — удовлетворенно и чуть насмешливо сказал он. — И эта… — Низкий, невыразительный звук струны остановил его. — А эта не играет. — Отбросил борону в сторону.

Пока дошел до края прицепа, отбросил еще одну.

— Две бракованных бороны из двадцати одной не такой уж большой процент брака, а? — смущенно сказал он и крикнул проходившему по двору механизатору: — Анатолий, вон лежат две бороны! Не играют. Перетянуть проволоку!

— Федор Яковлевич, то не моя работа. Мои бороны играли! — возмущенно ответил тот.

— А я откуда знаю, чьи это бороны — твои или кого другого! Надо было писать мелом на них: сделано таким-то. А теперь попробуй разберись, кто из вас смухлевал. Переделать немедленно!

Канивец говорил будто бы с улыбкой, но довольно сурово. Ох и не любит же он, не терпит небрежной работы! Строго взыскивает. Об этом хорошо знают и помнят его подчиненные.

Механизатор не спорил с бригадиром. Позвал своего напарника и унес бороны в мастерскую. А Федор Яковлевич продолжал рассказ.

Гости записывали, снимали чертежи разных приспособлений, поправок к культиваторам, сеялкам и другим машинам, ходили за ним следом, прислушивались, приглядывались: много интересного было у него во дворе, и сам он был интересный — крупный такой, неторопливый в речи, несуетливый, с развалистой походкой. Ладони у него широкие, сильные и хваткие. Ведя разговор, он привычно крепко обжимал пальцами детали машин, пошатывал, словно испытывал, надежно ли сделано, не поломается ли. Держался естественно, просто и независимо, в то же время с сознанием своей правоты, к слушателям относился равно, а это были специалисты разных категорий — начальники сельскохозяйственных управлений, председатели и главные инженеры колхозов, механики, звеньевые и рядовые механизаторы.