Не думал, конечно, он о таких мелочах. Другое занимало его мысли с первых лет самостоятельной работы на поле — хлеборобская наука. Талант понимать землю в нем был заложен родителями, дедом и бабкой, а вот опыт перенимал у всех, с кем приходилось работать: у отца, опытного полевода, у тракториста Ильи Прокофьевича Жеребило, у комбайнера Афанасия Васильевича Щербинского, у многих других… Надежно усвоил дедовское строгое правило: взялся за какую-либо работу — сделай ее так, чтобы не стыдно было в глаза добрым людям смотреть. И не смей делать «абы как», лучше не берись за дело. Уж если пахать, то так, чтоб пласт лег к пласту, как пришитый, бороновать так, чтоб загон стал, как грядка, а убирать хлеб — так до последнего зернышка. Набирался Федор хлеборобского опыта жадно, не стеснялся выспрашивать старших о том, что казалось ему ценным, нужным.

За разговором мы не заметили, что во дворе разгулялся ветер. Увидели вдруг, как к черным стеклам окна прилепились белые лапы метели.

— Ага, — удовлетворенно сказал Федор Яковлевич, — мыгичка сдохла. Теперь подморозит, и Сельхозтехника нам еще подбросит удобрений.

— Вот такой он всегда, — с улыбкой сказала Анна Дмитриевна. — Ты ему про любовь, а он тебе про работу.

У него весело блеснули глаза. Он сдержанно-ласково произнес:

— Ты ж знаешь, Галя, у человека любовь тогда и счастливая, когда есть у него работа любимая.

— Так и я же вроде про то, Федя, — тихо сказала она.

Они засмеялись негромко и смущенно: вышло так, словно бы они объяснились друг другу в любви при постороннем.

Меня уложили спать на высокую кровать в глубокие перины.