Та пережитая боль, видно, у него никогда не пройдет.

И вот опять ему напомнили о том кошмарном дне. Все тогда в его бригаде тяжко переживали случившееся, что тут говорить… Не решили еще вопрос о строительстве крытого тока! Не решили!

И явно обрадовался Федор Яковлевич возможности отвлечься от тяжких дум, когда услышал ржание лошадей. Обернулся к повозке горючевоза, показавшейся во дворе. Впереди нее бежал чалый стригунок, султаном подняв хвост, разметав гривку, подтанцовывая на пружинистых ногах, сытый, вальяжный: ведь понимал, шельмец, что люди смотрят на него, любуются.

— Бачите! — Канивец повернулся ко мне, подтолкнул локтем взволнованно. — Это же тот самый доходяга, что на веревках висел. Верный!

Стригунок остановился, вздернул голову, отозвался ржанием.

— Хорош! — ответил я. — Никогда бы не подумал, что это тот самый жеребенок.

— Мы его выходили, вынянчили…

Ожил Федор Яковлевич, глаза заблестели влажно, и какая-то детская улыбка размягчила лицо, суровость и горечь сошли с него. Взбодрился он, развел плечи, обвел соратников взглядом:

— Ну, хлопцы! Чтоб время не пропадало зря, еще раз комбайны проверим: где подкрутим, где подтянем, где направим… Старики говорят, лето паршивое будет, кислое. «Тремонтана» власть взял над «астраханцем». Поэтому половину хлебов будем убирать напрямую, комбайнами.

Хлопцы направились к комбайнам, а Канивца задержал заехавший во двор главный агроном Шевцов. Он с ходу пошел на бригадира.

— Это что ж такое, Федор Яковлевич? Почему жатки стоят? Почему не валят пшеницу? У других уже…

— Сами бачите: дождь у нас…

— На том бугру сухо. И не капнуло. Давай перебрасывай туда жатвенную технику, на ту пшеницу!

— Да она еще зеленковата…

— Ничего не зеленковата! Я смотрел ее — пора валить. Перегоняй жатки, Федор Яковлевич. Немедленно.