— Да мы там и не собираемся валить, Иван Николаевич. — Канивец смотрит через узенькие зеленые щелочки.

— Это ж почему?!

Федор Яковлевич еще держится, но уже пыхтит. Перебрасывает пиджак с одного плеча на другое.

— Там же «ростовчанка». Сами знаете, добра пшеничка, получше, чем на низу, в чибиях… Мы ее комбайнами возьмем напрямую, когда созреет.

— Не мудруй, Федор Яковлевич, не мудруй!

— Да какое тут мудрованье, Иван Николаевич? — почти ласково отвечает Канивец, но уже краснеет, шея наливается бурачным соком, и он надевает пиджак. — Бачил сам, какая там пшеничка, центнеров под пятьдесят. И если мы ее положим в валок, какой валок будет? Вот такой? — показывает себе по пояс. — И что с тем валком будет, если ливень прихлопнет его к земле? Когда он высохнет? У вас есть чем переворачивать такие валки? Ага, нема!

— Федор Яковлевич, на скандал идешь! Везде в колхозе кончают валить, рапорты дают, а ты…

Канивец снимает пиджак, вешает на плечо и, разрубая воздух широкой, тяжелой ладонью, начинает кричать на главного агронома:

— Вам рапорты поскорей давай, да?! Вам лишь бы поскорей положить пшеницу на земле, а что с того зерна будет, вам дела нету?! Солод с того зерна будет! Лучший сорт отборной пшеницы для сибирской крепкой!.. А нам нужны добрые семена!..

Шевцов прыгает в автомашину, и она уносится с ревом и писком тормозов на поворотах.

Канивец устало садится на лавку, снимает фуражку, вытирает пот с лица. Бормочет:

— Это еще не все. За день человек десять прискачет, и каждый со своими указаниями и предостережениями… А мы тут сами на что? Безголовые мы, что ли? Сами не кумекаем?! А в конторе пусто, по рации никого не дозовешься — все в разъезде, кому нужно и кому не нужно, а мы, бывает, не можем из-за этого решить оперативные дела, от нас не зависящие. Я им говорю: «Позвольте нам быть хозяевами своего поля до конца, не вмешивайтесь!» — а они продолжают по старинке быть толкачами.