И больше всего поразило то, что на току не было хлеба. Ток был голенький, как площадь у сельского клуба. Горячий ветер гонял по нему пыль и полову. Заметив у конюшни Никитича, я бросился к нему с вопросом:

— А где же ваш хлеб?

— Мой хлеб лежит в моей торбе. Зараз пойдем борща поедим… А наш, бригадный, хлеб на другом таборе ссыпали, у мехтока.

— Сколько же с гектара взяли зерна?

— Да шло и по сорок центнеров с гектара, а на круг вышло по тридцать три.

— Неплохо! — обрадовался я. — А дождик был?

— Ни разу. Хотя могила ямщика все время мокрая была — я поливал.

— Да-а… А где Федор Яковлевич?

— Нету его тут. Хворает. Дома лежит.

Не задерживаясь, я вышел на дорогу и на попутной автомашине уехал в село Займо-Обрыв, к Федору Яковлевичу.

Надо же было такому случиться: простудная болезнь свалила Канивца в самый пик жары и в самый разгар жатвы — на третий день обмолота валков! Лежал в постели раскаленный, температура доходила до сорока, и в полузабытьи думал, что в его теле бушует горячечный зной земли, которым она напиталась до предела. Подпалилась душа этим зноем, изнемогла, вот и тело грешное поддалось… И нет влаги, чтоб оросить его, утишить жар, утолить смертную жажду — нет дождя!

Три месяца не было дождя. А он каждый день смотрел в небо — дождевые тучки выглядывал! Все был готов отдать, лишь бы дождь пошел на истомленные пшеничные поля, увлажнил их, размочил, залил проклятый жар струящимися прохладными потоками…

Сердце напряженно ухало, в голове плавилось от невыносимого жара, и вот уже стало казаться ему, что он не лежит в постели, а побрел босиком по раскаленному жнивью.