Удушающая соломенная пыль забила рот и нос, не давая дышать; где-то совсем рядом работали, грохоча, комбайны, но он не видел их; степь затянуло золотым, обжигающим глаза маревом. Земля, порванная трещинами на карты, шаталась под ним, он взмахивал руками, ища равновесие, словно канатоходец, боялся упасть: мнилось, если упадет на землю, то сгорит, как семечко на раскаленной плите. Напрягаясь, собирая остатки сил, вышел на бугор, но там его закружило, он стал задыхаться, застонал и тут услышал, словно бы из-за стены, взволнованный голос Гали:

— Федя, родной, очнись… Встань… Приподымись… На, выпей простокваши… Полегчает тебе…

Он протянул тяжелые руки на голос сквозь блескучее марево, нащупал прохладный глечик. Прикосновение к нему вернуло его из забытья, привело в чувство, и он осознал, что все эти страсти вызваны кошмаром и он не бродил в раскаленной степи босиком, а по-прежнему лежит в постели. Жадно выпил ароматную кисловатую влагу, попросил еще — иссохшее тело поглощало ее с такой же быстротой, с какой вбирает земля первый после жестокой засухи дождь.

Лежал тихо, не шевелясь, не ощущая собственного веса. Чувствовал: тело оживает, наполняется силой, уходит из него тяжелый, парной зной. В ушах пропал звон, и он услышал хрипатый, срывающийся голосок молодого петушка. Очень хотелось, видно, петушку заявить о себе на все село; он, наверное, шею вытягивал, топорщил жидкое перо, глаза вытаращивал с натуги, но из узенького, еще неокрепшего горлышка вылетало нечто так мало похожее на заявительный петушиный крик.

С умилением слушал пробную песню петушка — от нее словно бы повеяло на него утренней прохладой, запахом дождика, укропа и огуречной ботвы. Потом до него донесся запинающийся, торопливый голосок старшего внука, шестилетнего Сергея (видать, прибежал проведать больного деда):

— Баба, ну что, лучше дедушке?

Ишь ты, баском старается разговаривать с бабкой старший внук, чтоб казаться взрослым, а получается, как у того молоденького петушка, — с хрипотцой.