— Нет, внучек, еще не получшело.

— А что он делает?

— Да что ж ему, больному, делать: лежит, мучится. Плохо ему.

— Плохо? Я вот пойду поговорю с ним, и ему станет хорошо.

— Ах ты ж моя сладка диточка! Нельзя к нему. Пойдем на кухню, я тебя варениками с жерделами угощу.

Хотел он подняться и крикнуть, что ему полегчало, позвать Сережу к себе, да не смог — не было сил. Он растроганно стал думать о своем старшем внуке, о его младшем братанчике Андрейке, ощущая, как с него скатывается жаркая влажная волна, давившая грудь.

После легкого, бодрящего сна, без надоедливых, угарно знойных сновидений, мысли, неотвязные, но уже посвежевшие, прояснившиеся, вновь повели его в степь. Вот они перед ним — все девятьсот гектаров озимой пшеницы. На одних полях валки, на других — ряды копен соломы, третьи уже освобождены от пожнивных остатков и пролущеваны. А зерно вышло крепким, ядреным — зубом не разгрызешь! С одних полей брали по двадцать восемь, с других — по тридцать пять, с третьих… Мысленным взглядом окинул шестое поле и седьмое — там «зерноградка» и «ростовчанка». Тяжелые колосья в пышных валках словно выкованы из золота. Добрая пшеничка! Тут будет под сорок центнеров с гектара, а то и больше. Посмотрим, посмотрим… Что ж, их труд даром не пропал, хоть и не оплачен природой сполна. Что поделаешь — год трудный! А они все делали для того, чтобы получить хороший урожай. У них все поля озимой пшеницы перезимовали безболезненно, вышли к весне нормальными — ни одного гектара не пересеивали, пустого места нигде не было. Вся озимка вошла в зиму крепенькой, раскущенной — не выморозило ее, не вымочило.

Да, весна припозднилась дней на десять, а жаркое засушливое лето пришло раньше на неделю с лишним, но мудрая природа торопила пшеничку расти и зреть, строить зерно, чтоб раньше времени ей не сгореть.