— Я вот себе не раз думал: писать хорошие книжки — как и хлеб добывать. Хлебороб зерно высевает строчками на поле, писатель слова записывает строчками на бумаге. Но все дело в том, как оно робытся: каким сортом засевает поле хлебороб и какие слова записывает писатель на бумаге, какие мысли выражает. Что уродится на поле и в книжке, народ увидит, когда пшеничка созреет и когда книжка напечатается. Тогда и вся правда перед глазами покажется. Понятно станет, как робылы и хлебороб и писатель… А правда — ее ж видно, она, как пшеничка, под солнцем растет. Бескультурно подготовил хлебороб землю под посев, слабые семена посеял — погано уродится пшеничка, мелким выйдет колосок, а зерно щуплым; жидко думал писатель, писал абы что — мысли выйдут мелкие, а слова щуплые. И никакой радости людям не будет от их работы… Вот и получаются потому разные урожаи на одной и той же ниве и при одинаковых условиях: один берет по десять центнеров с гектара, другой — по семьдесят. — Канивец взвесил книгу на руке, добавил: — А вот Михаил Александрович — писатель высокоурожайный! Он больше ста берет… Все есть в его книгах: и солнце, и земля, и живые люди, и правда. Мысли у него крупные, весомые — народные; слова крепкие, прозрачные, как… — Федор Яковлевич помедлил, подбирая сравнение, — ну, как зерно у «ростовчанки» и «зерноградки». Слово — золото, зерно — золото!

Истинный хлебороб, Канивец выявил родственность, тождественность хлеборобского и писательского труда, сравнил слово народного писателя с зерном озимых пшениц, созданных зерноградским селекционером Калиненко.

И, как бы угадав мои мысли, Федор Яковлевич обронил:

— А ведь ко мне приезжал Иван Григорьевич… И знаете, укорял меня Калиненко.

— За что?

— Его ж озимые пшеницы «ростовчанка» и «зерноградка-2» — сорта высокоурожайные, интенсивные, на черных парах их надо сеять.