И вот тогда появляются призраки. Равнину пересекают всадники из далекой страны за седьмым морем и заснеженными лесами. Порванные в боях плащи развеваются у них за плечами словно знамена и открывают отблескивающие, словно показанные солнцу зеркала, панцири. Вооруженные копьями и тяжелыми рапирами воины галопируют небольшими группами, вздымая тучи дремлющей среди трав пыли; а исчезают они столь же неожиданно, как призракам и пристало. Вместо них появляются разбойники в спрятанных под накидками кожаных кафтанах, полуголые женщины в безумном танце, чиновники в осыпанных золотом тюрбанах, таинственные охотники, шпионы с глазами василисков и изгнанные из дома дети.

Все они мчатся к какой-то спрятанной за затуманенной полосой гор цели и исчезают, когда звезды вступают во владение всем небосклоном. Они будто стрелы, выпущенные в просторы царственным лучником, подчиняющиеся закону ускорения, которое все время возрождается, как будто оно связано с вечно подталкивающей их тетивой. Они единственный пульс и украшения пустоши, под небом которой теряют сознание перепуганные ими животные. В них есть нечто от героев фильмов Бергмана, что-то от "Источника" и "Седьмой печати": вытянутые лица, мрачные черты, насупленные брови, стеклянистые глаза, беспокойная совесть и измученные души, как будто каждый из них страдает болезнью, которую Вильгельм Рейх называет "эмоциональной мукой".

Я же представляю вам жизнеописания семнадцати из них. Только лишь таким образом, с помощью их портретов, могу я более точно описать ампирную равнину собственных фантасмагорий. Почему именно таким вот образом? Поскольку – как написал когда-то Александр Малаховский – "Давно уже известно, что история, если должна кого-нибудь заинтересовать, не может быть только лишь собранием формул, лозунгов и статистических данных. Ее можно понять и полюбить только посредство жизнеописаний людей, отпечатавших на ней свои следы – добрые или злые, выразительные или стертые".