— Господи боже, неужто это вы, Монкбарнс? (Он называл гостя по имени его поместья, что всегда ласкает слух шотландского землевладельца). Не думал я увидеть вашу милость ранее конца летней сессии!

— Скажет тоже, толстый старый черт! — ответил гость, чей шотландский акцент усиливался в минуты гнева, а в остальное время был малозаметен. — Старый скрюченный болван! Ну какое мне дело до сессии и до глупых гусей, которые туда слетаются, или до ястребов, которые им там выщипывают перья?

— И то правда! — согласился хозяин; он, собственно, говорил так только потому, что лишь смутно помнил об образованности гостя, но тем не менее был бы очень огорчен, если бы подумали, что он в точности не осведомлен об общественном положении и роде занятий того или иного, хотя бы и редкого, посетителя. — Совершенная правда! Только мне пришло в голову, что вам, может быть, надо было приглядеть за каким-либо собственным делом в суде. У меня у самого есть такое дело, и уж больно затянулась эта тяжба; ее оставил мне отец, а ему еще раньше — его отец. Это спор насчет нашего заднего двора — может, вы слыхали об этом в парламенте: Хатчинсон против Мак-Китчинсона. Известное дело, слушалось четыре раза еще до пятнадцатого года. В нем сам черт ногу сломит. Судьи так запутались, что только одно и знают — пересылать это дело из одного присутствия в другое. Любо смотреть, как бережно блюдут справедливость в нашей стране!

— Попридержи язык, болван, — остановил его путешественник, впрочем весьма добродушно, — и скажи, что ты можешь предложить этому молодому человеку и мне на обед.

— Прежде всего, конечно, рыбу: лососину и свежую треску, — сказал Мак-Китчинсон, вертя салфеткой. — И вы не откажетесь от бараньих котлеток; а еще есть пирожки с клюквенным вареньем — их совсем недавно пекли! И… и вообще все, что прикажете.