Попликолу и Деллия так быстро смахнули с ложа, что они еле устояли на ногах. Огромная рука уже похлопывала по освободившемуся месту, где они только что сидели.

— Сюда, со мной, великолепное создание. Как тебя зовут?

— Глафира, — ответила она, скинув фетровые комнатные туфли и ожидая, пока слуга наденет ей на ноги теплые носки.

Затем она устроилась на ложе, но достаточно далеко от Антония, чтобы избежать его объятий, поползновения к которым она заметила. «Слухи определенно обоснованны. Если судить по его приветствию, он не принадлежит к утонченным любовникам. Великолепное создание, ну и ну! Он думает о женщинах как о вещах, но я, — решила Глафира, — должна постараться стать более ценной принадлежностью, чем его лошадь, его секретарь или его ночной горшок. И если он переспит со мной, то я принесу жертву богине, чтобы она дала мне девочку. Девочка от Антония может выйти замуж за царя парфян — какой союз! Хорошо, что нас учили, как сосать их члены вагиной и делать это лучше, чем проститутки делают это ртом! Он станет моим рабом».

Итак, Антоний остался в Комане до конца зимы, и когда в начале марта он наконец отправился в Киликию и Тарс, он взял Глафиру с собой. Его десять тысяч пехотинцев не имели ничего против такого неожиданного отпуска. Каппадокия была страной женщин, чьих мужчин убили на поле боя или обратили в рабство. Поскольку эти легионеры были такими же хорошими фермерами, как и воинами, они обрадовались перерыву. Цезарь первый навербовал их по ту сторону реки Пад в Италийской Галлии, и если не считать высоких гор, Каппадокия не очень отличалась в смысле фермерства или скотоводства. После себя они оставили несколько тысяч гибридных римлян в материнских утробах, надлежащим образом подготовленную и засеянную к весне землю и много тысяч благодарных женщин.