Однако ничего подходящего не нашлось, ибо вешу я почти столько же, сколько Грим и Джереми вместе взятые. Пока я сбривал черную растительность, каковой мать-природа украшает мое лицо всякий раз, когда я несколько дней пренебрегаю бритвой, он вдоволь надурачился, надевая то, что я ему предложил, и опять влез в свое арабское одеяние.

В это время по узкой улочке к дому, гудя и ревя, подъехал автомобиль. Миг спустя три штабных офицера уже взбегали на крыльцо. Пока все шло хорошо — никакого официоза, все по-доброму, по-человечески и вполне достойно. Троица ворвалась в спальню, улыбаясь до ушей, — и давай друг за дружкой трясти правую лапу Джереми: мол, рады его видеть, счастливы познакомиться, довольны, что он жив и благополучен, и все такое. Даже парни, что прошли всю войну, успели начисто позабыть об армейской волоките, а Джереми еще и предстал перед ними без формы, посему они и вели себя с ним, как полагается вести человеку с человеком. Он отвечал им так, как полагается истинному австралийцу: легко и непринужденно закинул свои ходули на мою постель и заорал, чтобы кто-нибудь принес обществу попить, меж тем как троица забрасывала его вопросами.

Но едва Джереми начал, по их примеру, задавать вопросы, на горизонте появилось первое облачко.

— Послушай, старина, — обратился он к типу, у которого на лацкане красовались скрещенные сабли, — похоже, это был бригадир. — Грим говорит, что я на службе. Где я могу получить увольнение?

Реакция была мгновенной. Они переменились в лице и буквально шарахнулись от Джереми — словно обнаружили у него проказу.

— Понятия не имею. Нет, я что-то не понял… Вы имеете в виду…

— Именно это я и имею в виду, — сухо отозвался Джереми, потому что перемена не осталась для него незамеченной. — Арабы взяли меня в плен более трех лет назад. Теперь война кончилась. Грим говорит: всех австралийцев уволили и отправили домой. А как насчет меня?